Молитва матери
Артём Ермаков

Мой дед проучился в институте только один семестр. Началась Финская война, и студенты попали под призыв без отсрочки. У него, как и у меня, была сильная близорукость. С такими диоптриями не призывают даже сейчас. Мне это помогло без проблем получить «белый билет» и не думать об армии. Но дед рассудил по-другому. Выучив наизусть таблицу окулиста, он снял очки и пришел на медкомиссию, чтобы призваться вместе со своим курсом. Местом его призыва после «учебки» стала 168-я стрелковая дивизия в Южной Карелии. Война с финнами уже закончилась, дед строил новые оборонительные рубежи на финской границе. Потом получил специальность радиста. Первый день войны он встретил на хорошо подготовленных позициях в кадровой части. Финны довольно долго не решались наступать там, где недавно были разбиты. Так что, страшная мясорубка приграничных сражений и котлов лета 1941 года обошла его стороной.

Настоящая война началась в сентябре, когда дивизию перебросили с Ладоги под Павловск, который тогда назывался Слуцком. Здесь, в поединке с частями группы армий «Север», решалась судьба города, где он собирался учиться. Однажды в атаку пошел весь личный состав батальона, включая писарей, поваров, ездовых. После атаки батальон оказался рассеян. Кое-кто переоделся в гражданское и подался в Ленинград (если они не были расстреляны как дезертиры, то, скорее всего, умерли в первую же блокадную зиму). Дед остался и нашел свою часть.

Глубокой осенью их переформированный батальон направили через Неву в район московской Дубровки. В ледяной воде, под артиллерийским огнем, таща на себе рацию и батареи, дед со второго раза сумел высадиться на плацдарм, который позднее назовут Невским пятачком. Весной 1945-го такой же «пятачок» на Одере стал трамплином в прыжке на Берлин. Но части ленинградского фронта ждала иная судьба. От подразделений 168-й дивизии, переправленных на вражеский берег, через три недели осталось только 175 человек. Дед был одним из тех, кто уплыл назад, на всю жизнь запомнив перепаханный металлом берег, мелкую промерзшую землянку и радиостанцию, стоявшую там… на голове засыпанного взрывом убитого немца.

Потом был другой плацдарм, Ораниенбаумский. Две голодных зимы, когда некоторые однополчане погибали от истощения. Отдельный лыжный батальон, несколько раз забрасывавшийся в тыл врага для диверсий и поиска пленных (однажды они встретились там с полицаями, которых не взяли в плен). Снятие блокады. Тяжелые бои под Выборгом и Ригой (окруженные в Латвии части вермахта сопротивлялись до самого конца войны). И встреча победы в Румынии, в Бухаресте.

Помню, как в детстве я огорчался, когда он рассказывал мне об этом. Подумаешь, Бухарест… Это же не Берлин. И потом, дед так и закончил войну рядовым радистом с медалью «За отвагу». То, как трудно было просто остаться живым, ни разу не раненным, пройдя в передовых частях через всю войну, я тогда не понимал. Это сейчас возвращение без единой царапины с маленького клочка земли, где за месяц таяли целые дивизии, кажется чудом.

Хотя я уже тогда удивился, когда понял, что живым и здоровым пришел с фронта не только дед, но и его старший брат, несколько раз горевший в танке. И даже его младший брат, призванный осенью 41-го, защищавщий Москву и попавший в плен под Брянском в 42-м. Он пробыл в концлагерях до самого конца войны, потом пожил в американской зоне, попал из нее в наш фильтрационный лагерь… и был отпущен домой уже в 1947 году. Вскоре все трое братьев закончили вузы. Позже завели свои семьи, защитили диссертации и прожили кто 75, а кто и 85 лет. Младший жив до сих пор.

Разве это не странно? Тогда, в далеком советском пионерском детстве в ответ на мои вопросы дед один раз (всего один раз!) рассказал мне диковинную историю. Как однажды, после войны, когда младший брат, наконец, тоже вернулся домой, и они всей семьей сели за стол отметить это событие, их мать вдруг вышла к ним в изодранном платье. Платье было не такое уж старое, но на его подоле зияли две огромных круглых дыры. Такие же дыры были и на длинном переднике, одетом сверху.

– Вот так я вымолила вас у Господа, – сказала она.

Молодые, образованные, прошедшие огонь и воду сыновья снисходительно улыбнулись в ответ своей рано постаревшей матери. А она ничуть не обиделась этой улыбке. Она была благодарна за все.

Потом она прожила еще много лет. Моя мама хорошо ее помнит. Говорят, она даже успела несколько раз взглянуть на меня. Когда я крестился, то стал узнавать, сохранились ли в доме ее молитвенник или Евангелие. Нет, – сказали мне, – она же была неграмотной. Она просто, пока могла, каждый вечер вставала на колени и говорила: «Господи, услышь рабу твою Марью. Благодарю Тебя за то, что помиловал и привел с войны живыми моих сыновей Александра, Николая, Виталия…» Как она молилась во время войны, не видел никто. Все ведь были на фронте.

На фото видны были буквы на монументе. Это и есть памятник погибшим на Невском пятачке.

Опубликовано 04 мая 2017г.

Статьи по теме: