Человек – это его совесть
Монахиня Евфимия (Аксаментова)

В книге архимандрита Дамаскина (Орловского) «Человек - это его совесть» публикуется жизнеописание священномученика Евгения (Зернова), митрополита Нижегородского. А также дается описание многих значимых событий первой половины XX столетия и тех людей, с которыми митрополиту Евгению приходилось встречаться - как известных, так и безвестных, - чья жизнь проходила и в столице, и на далекой окраине.

Если попросить любого из нас кратко пове­дать о себе самое важное – то, что определяло бы нас как личность, – ответы окажутся до­статочно предсказуемыми. Кто-то с юмором перечислит паспортные данные; кто-то с гордостью назовет свою профессию или престижный вуз, где учился; кто-то с нежностью поведает о своих детях; кто-то заявит о своих достижениях в науке или творчестве... Не ошибемся, если предположим, что прежде всего сказать о себе «я – христианин» почти никому не придет в голову.

Да, священник, конечно, назовется свя­щенником и монах – монахом; да, прихожа­нин на пороге храма непременно обозначит свою конфессиональную принадлежность... Но мало для кого из нас, «простых верую­щих», христианство на поверку окажется са­мым главным содержанием жизни, ее глу­бинным стержнем и камертоном. Скорее, оно будет привычным и не более, чем повседнев­ным, вспомогательным атрибутом. Мы «веру­ющие» – разве этого недостаточно? Разве это уже не хорошо само по себе?

Болезни и скорби иногда оживляют наше религи­озное чувство, заставляют внутренне встрепенуться. Но стоит обстоятельствам войти в спокойное русло, и на­пряжение нравственного труда уже не кажется нам необходимым. Нам не хочется этого напряжения, нам комфортнее без него.

Мученичество как высочайший образец христианского под­вига – слишком яркая звезда на тусклом небосклоне нашей комфортной повседневности. Подвиг мученика если и имеет к нам отношение, то, кажется, самое отдаленное. Ведь никто сегодня не спрашивает у нас отчета о нашей вере, никто не ставит во имя веры нашу жизнь под угро­зу? Так зачем нам читать о всех этих бесконечных ссыл­ках и арестах? Зачем, если мученичество в истории христианства носит словно бы трагически случайный, а не существенный для спасения характер?

Понять мученичество можно лишь из глубины личного подвига. А подвиг начинает­ся уже там, где слышит человек голос своей совести, кото­рая к любому из нас и во все времена предъявляет равные требования. Священномученика Евгения (Зернова) можно было бы назвать невольником, узником своей совести, не умев­шим противиться ее повелениям. Голос совести никогда не сулил ему ни личного благополучия, ни спокойствия – в этом смысле он был мучеником и исповедником веры еще задолго до лагерей, ссылок и расстрела.

В духовных школах, где он пре­подавал с 1902 по 1912 гг., как и повсюду в стране, царили упадок и бесчинство. Духовно-нрав­ственное разложение присутствовало в среде епископата и духовенства. Юные семинаристы, плененные револю­ционными идеями, отвергали любое воспитательное воз­действие, и в такой обстановке многие из преподаватель­ского состава ради собственного благополучия занимали отстраненно-двуличную позицию. И вот там, где другие отмалчивались, иеромонах Евгений говорил правду, где большинство попустительствовало безобразиям – он взывал к «нравственной чуткости»...

Как педагог он был деликатен и тверд, как монах – вел жизнь внимательную и смиренную, терпя посылае­мые скорби. Он так обращался к студентам и педагогам: «Чтобы учить других добру, надо полюбить это добро самому, надо видеть в нем главную цель всей своей жизни <...>. Ведь только тот и может с пользой влиять на дру­гих, у кого слово согласуется с делом, кто не только научит, но и сотворит то доброе, чему учит». Понятно, что с такими, как он, было неудобно. Такие мешали. Люди нравственно чистые в эпоху смут и нестроений вызывают неприязнь даже в кругу собратьев по вере.

Хиротония архимандрита Евгения (Зернова) во епископа Киренского состоялась в 1913 году, тогда же он посетил самые отдаленные уголки этого сурового края, – Сибирь в канун революции была тем полем жатвы, кото­рое все еще ожидало своих делателей. Времени же оста­валось все меньше. У государства не доходили руки ни до улучшения бытовых условий беднейшей части своих граждан, ни до просветительской христианской мис­сии. Лишь немногие энтузиасты-одиночки, как епископ Евгений, продолжали свой труд, прекрасно осознавая, что катастрофа в России уже неминуема.

В 1914-м епископ Евгений получил Приамурскую и Благовещенскую кафедру, там и настигли его послед­ствия октябрьского переворота 1917 года – насилия, гра­бежи, убийства. Трусливо переходили многие препода­ватели семинарии и епархиальных училищ «под омо­фор» Комиссариата просвещения... Владыка решительно прощался с перебежчиками, которые рассчитывали при новой смене политических реалий «перебежать» снова, – по мнению епископа, для преподавателей духовных школ такое двоедушие было постыдным.

В Благовещенске неудобный, не умеющий заис­кивать перед властями владыка был впервые арестован и этапирован для следствия в Москву.

Когда-то, еще задолго до своих тюремных заточе­ний, священномученик Евгений обращался к солдатам полка, сражавшегося в Порт-Артуре: «...что­бы смело умереть, надо верить и стремиться к иному счастью, чем земные наслаждения, надо верить в иную жизнь – блаженную, надо верить во Христа, своей крестной смертью победившего смерть и даровавшего нам воскресение! Только искренняя, живая и деятельная вера в Бога и может вливать силу, мужество и самоот­вержение в душу воина-христианина». Понимал ли он тогда, что этим воином-христианином предстоит вскоре стать ему самому?

Впереди его ожидали и Зырянские лагеря, и знаменитые Соловки, где он снова будет неудобен властям – за его богослужением да­же лагерная шпана пела «Разбойника благоразумного...»

Назначение его в 1934 году митрополитом на Горь­ковскую кафедру, как и всегда, только умножило потоки молящихся в местные храмы. И, как и всегда, деликатный, мягкий в обращении, но непреклонный в вопросах веры и служения, он не побоится проповедовать с амвона и в эти годы.

Уже в Карагандинских лагерях против ссыльного митрополита органы НКВД снова начнут следственное дело, словно боясь вообще выпускать его на свободу, и в сентябре 1937 года приговорят к расстрелу.

Книга, о которой мы говорим, полностью раз­рушает миф о том, что мученичество – трагическая слу­чайность... Этот священный венец нельзя заполучить, просто оказавшись в застенках в период массовых ре­прессий или наскочив на нож уголовника в день церков­ного праздника... Вспомним мучеников-христиан первых веков, что старались вести нравственно безукоризнен­ную жизнь, чтобы привлечь благодатную помощь Божью в момент, когда сознательно пойдут на смерть.

Но, пребывая в расслаблении, потакая своим стра­стям и не слишком беспокоясь о моральной чистоплот­ности в дни благополучия, невозможно быть уверенным, что в дни испытаний твоя совесть вдруг проснется и серд­це исполнится мужества.

Слабая, безразличная к евангельскому идеалу ду­ша не устоит в правде – рано или поздно человек не вы­держит соблазна, предаст своих товарищей, предаст себя и саму веру... И тогда одни действительно окажутся в ло­вушке трагических обстоятельств, другие же, исполнен­ные надежды – выйдут в сретение Господа своего...

Опубликовано 14 декабря 2018г.

Статьи по теме: